ekishev_yuri (ekishev_yuri) wrote,
ekishev_yuri
ekishev_yuri

Из почты НОМП - ПБ. ЛИЦО ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ. 3.

Из почты НОМП - ПБ. ЛИЦО ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ. 3.

БОЙ

   В рукопашную решили идти под утро, часа в четыре, когда только-только рассветает и сон наиболее крепок. Пять суток просидели мы на каменном козырьке, вяло отстреливаясь от вылезающих время от времени с гранатометом духов. Духи не торопились, понимая, что боезапасы у нас не бесконечны. Патронов оставалось пятнадцать штук.

   Пятнадцать штук на восемь человек...

   План был предельно прост: разбиться на две группы, с двух сторон ворваться в лагерь духов и далее прорываться в центр, где, по логике, должно находится оружие.

   Оставшиеся до начала операции часы, отведённые для отдыха, вымотали меня окончательно. Это был даже не страх, а чувство беды и неотвратимости, какой-то навязчивой безысходности, не дающее уснуть и расслабится. На какое-то мгновение, как мне показалось, я все-таки умудрился задремать и тут же проснулся оттого, что Андрей, зажав мне ладонью рот, тряс за плечо. И вот именно с этого момента, память почему-то сохранила наиболее яркие эпизоды кусками, как во сне...

   Вот я, обхватив часового ногами и зажав ему рот, пытаюсь повалить на землю. И как Пашка всё бьёт и бьёт его ножом под сердце, уже мёртвого и, пронзая тело насквозь, небольно колет меня в бедро. И ошалело, тяжело дыша, останавливается, получив от меня по голове. Вот я бегу к костерку, возле которого сидит, ко мне спиной, вполоборота, ещё один «дух» и, когда до него остаётся всего каких-то метров пять, он вдруг начинает медленно поворачиваться ко мне, и машинально, ещё ничего не понимая, тянет за ремень автомат, а я вижу, что именно этих-то пяти метров мне и не хватит. И в этот самый момент с противоположной стороны лагеря вдруг раздаются выстрелы и истошные крики: "Шурави-и-и-и!!!" "Шурави-и-и-и!!!". Этот крик, как толчок, кидает меня вперёд, и я валюсь вместе с «духом» в костёр, уперевшись ему коленом в пах, остервенело рву на себя автомат и, понимая, что силы не равны, вгрызаюсь зубами в его бровь, задыхаясь от бешенства, страха и крови...


 
  Помню как Андрей, с залитым кровью лицом что-то кричал мне. Но я, не слыша его, рвался к центру лагеря, туда, где уже закипел бой... Бежал, почему-то прихрамывая и всё пытаясь трясущимися руками вставить рожок...


 
  Как гибло и страшно бился в рукопашке Мартын, обхватив автомат, словно палицу за ствол двумя руками, в разорванном тельнике и страшной раной через всю грудь. Пока не упал навзничь с пробитой навылет головой.


  
Вот я лежу, вжимаясь в землю под градом пуль, который дарит мне бледный, напуганный дух, а пули, как жёлуди, громко и смачно стучат в скалу над моей головой, посыпая меня крошками. Я, не высовываясь, поднимаю автомат над головой и наугад, поводя стволом вправо-влево, просто чудом попадаю в него. Яйца с горошину, нервы давно уже лопнули, как перенатянутые струны. Сантиметр за сантиметром я ползу к центру...


  
Мы очень удачно использовали фактор внезапности. Ещё долго после боя я не могу встать, ноги отказываются идти и я просто ползу на заднице к сидящему невдалеке Пахе.


  
Наступает вечер. Тишина. Пятеро оставшихся в живых, мы сидим и, молча передавая друг другу, пьём водку из горла. Меня трясёт как малярийного. Через неделю у меня день рождения, я стану совсем взрослым и, если выживу, смогу ходить в кино, на сеансы до 16. Потому что мне уже будет 19.

   1990


 

НОЧНЫЕ ДУМЫ

   Нет, это не транквилизаторы, не бред. Это боль души моей, истерзанной и надорванной, как троллейбусный билетик безжалостной рукой пьяного контролёра. Она кровоточит и саднит, как порезанный детский пальчик. Она ноет и дёргается, в такт биению моего истерзанного громкими политическими играми, сердца. Оно, загнанное и испуганное как маленький мальчик, потерявший маму, изнасиловано политорганизацией и воспитателем моего детского дома. Он тыкал в него своим грязным пальцем, ковыряясь в его желудочках, заглядывая мутным глазом в аорту и вены, цыкая зубом и недоверчиво кривя небритую, опухшую от пошлой жизни рожу. Словно сомневаясь в его существовании, он вонял моему сердцу гнилостным,желчным запахом и скисшим перегаром. Он топтался по нему, своими навечно скользкими, грибковыми ногами как скорый поезд по телу поверженного бомжа.


  
Он терзал его и издевался над ним, рука об руку со всей кремлёвской братией, вшивой политикой и нашей доблестной, самой доблестной в мире армией, которая брила меня кусачей ручной машинкой, заставляла ползать под шквальным огнём и гнить в окопах; хоронить своих друзей, закрывая им глаза, провожать их в последний путь и плакать без слёз над растерзанными, но по-прежнему молодыми, так никогда и никем не отпетыми телами.


 
 О чём бишь я? Да всё о том же, о боли и крике души моей.


  
Моей душой накормили толпу. Её терзали и били, как били Серёжу Ариджанова. В лицо. Сапогами.


 
 Когда он корчился и харкал кровью в ненасытные, лоснящиеся от бараньего жира рожи, а они сыто хохотали, глядя на то, как он, выгнувшись, хрипя и кося страшно выкатившимся глазом на кол, которым его проткнули прямо посредине вырезанной на груди звезды, пытался вытащить его скользкими от крови руками, всё более и более слабеющими. Когда я рвался, привязанный, не в силах смотреть на всё это, и почему-то прося у него прощения. У него, который уже давно не слышал меня, и был по-своему счастлив в своей боли, полуумерший, но не сдавшийся, и даже с отрезанным языком выкрикивающий им в лицо слова ненависти. И они, как ни странно, понимали его и от этого сатанея ещё больше, надсадно, словно выполняя непосильную работу, молча и страшно, всё били и били его, делая короткие перерывы, тяжело, со всхлипом дыша, не в силах даже переговариваться друг с другом, и только недоумевая, почему он улыбается им в глаза.


 
 Почему я вспоминаю это по ночам? Я не знаю.

   Мне больно и страшно...

 

КОВЁРНЫЙ ВОЙНЫ

 

   - Давай - давай!!!

   - Вперед - вперед!!!

   - Домой - домой!!!

   И так без конца. Как молотом по ушам.

   - Давай - вперед!!!

   - Домой - давай!!!

   Раньше стук колес звучал по-другому. Радостнее что ли.

   - Туда - сюда!!!

   - Сюда - туда!!!

   - Ха-ха - ха-ха!!!


 
  Да, раньше всё было по-другому. И стук колёс, и пейзаж за окном. И верхняя полка, вырванная с боем у товарища, превращалась в свой, уютный мирок, в который можно было пускать только с разрешения, как к себе домой. Сейчас она уже не кажется такой милой. Сейчас ты уже знаешь, что, спускаясь, скатываясь вниз, ты рискуешь сломать себе что-нибудь и стать небоеспособным, и те несколько секунд, которые ты летишь вниз, так бездарно улетают вместе с жизнью, простреленной навылет.


 
 - Давай - давай!!!

   - Домой - домой!!!

   - Вперёд - вперёд!!!

  
 
Сейчас всё не так. Как в песне у Высоцкого...


  
Вчера, отправляясь от какого-то очередного полустанка, я стоял на подножке и жадно докуривал, поторапливаемый проводником. Поезд догнал какого-то мужика, и он некоторое время шёл рядом, пока мы набирали ход, потом увидел меня и резко вскинул руку в прощальном взмахе. Я похолодел. Дёрнувшись назад, чуть не сбил проводника. Раньше, я бы ещё долго махал ему и всем тем, кто махал бы мне, счастливо улыбаясь, и писал бы кипятком оттого, что меня заметили. А сейчас я напрягся, как целка....


 
  - Грустный!!! Оглох, что ли? Ты чё, брат? Пойдём, там Прохор где-то водку достал. Тебя, бля, одного ждём.

   Это Серёга. В роте просто Пополам. На войне прозвища дают метко. Выражение у него любимое: - «порву пополам, как селёдку!!!» - вот он и Пополам. Ну а Прохор, он Прохор и есть. Фамилия у него такой - Прохоров. Мы едем ко мне, в Москву. На побывку, так сказать. Поезд Владикавказ - Москва. На войне его называют пьяным поездом. Ну, а я Грустный, просто Грустный. Так меня называют. Но я не грустный, я задумчивый. Серёга стоит передо мной, сильно раскачиваясь, пьяный и небритый. Мне почему-то неприятно смотреть на него. Странно - ещё полчаса назад мне это было по барабану. Порванный и в каких-то жирных пятнах, тельник. Опухшая морда. У краешка губ прилипла хлебная крошка. Мне становится невмоготу и я отворачиваюсь. Невмоготу оттого, что понимаю: я точно такой же. И морда у меня такая же, и тельник. И воняет от меня окопом.

   - Не. Я не понял. Ты чё, брат? Ты чё тормозишь? Идёшь, нет?

   Не оборачиваясь, я машу рукой.

   - Хга-хга-а-а!!! - неожиданно веселю я Серёгу - Грустный нажрался!!! Ладно Гру, постой тут, проветри жопу. Я те оставлю.

  Хлопнув меня по плечу, он уходит, врезаясь во все углы. Я медленно поднимаю руку и с усилием, медленно вытираю плечо. Холод стекла на лбу. Я открываю глаза и смотрю в своё прозрачное отражение. Оно смотрит на меня близко-близко, своими далёко-близкими глазами, пытаясь заглянуть мне в душу. Что же ты ищешь там, браток? Что пытаешься отыскать? То, что давно уже потерял? Проебал там, в окопах? Обронил на бегу, задыхаясь от страха и боли, перепрыгивая через своих погибших товарищей? Нет, брат. Всё!!! Поезд, как говорится ушёл, а клоуны остались. Или клоуны, - это из другой оперы?

   Я долго пытаюсь вспомнить, откуда же эти блядские клоуны. И не могу. А ведь я любил в детстве клоунов. И сам мечтал стать клоуном. Уже потом, когда чуть повзрослел и понял, что космонавта из меня не выйдет. И стал. Я стал клоуном. Как-то, перед войной, я вдруг решил сделать себе праздник и сходить в цирк. Я сидел и смотрел на этих людей, с постаревшими от постоянно носимого грима лицами, и мне было жаль их. Жаль до слёз. От их несмешных реприз. От их грустных глаз. Оттого, что я знал, что и они знают, что они не смешны и ненавидят всех, кто видит их унижение. Я встал и ушёл. А потом и сам стал клоуном. Военным клоуном. Ковёрный войны. Вдруг мне становится весело и странно от того, как это я ловко и точно только что придумал. КОВЁРНЫЙ ВОЙНЫ!!! Нет, это надо не забыть. Этим надо поделиться с братишками. Сейчас я объясню всем, и Серёге, и Прохору, и всем, кто встретится.


  
Я делаю шаг вперёд и еле успеваю затормозить перед внезапно открывшейся тамбурной дверью. Два чеха, гордые и величественные от ощущения своей холёности, проплывают мимо, чуть бросив на меня взгляд, в котором навсегда застыла ненависть к таким как я. Мне вдруг становится стыдно оттого, как я выгляжу и тут же на смену стыду приходит ненависть. Сейчас бы родной калаш, хотя бы с половиной рожка. Что с-с-суки? Не нравится? Да, от меня воняет, да, я не брит и пьян. Но я это заслужил.....


  
И тут меня окатывает как из ведра. Я ЗАСЛУЖИЛ, БЫТЬ ГРЯЗНЫМ, ВОНЮЧИМ И НЕБРИТЫМ!!! Ну, небритым, - это ещё х..й с ним, мне это даже идёт. НО Я ЗАСЛУЖИЛ, ЖИТЬ ТАК, КАК ОНИ НАС НАЗЫВАЮТ. Я ЗАСЛУЖИЛ ЖИТЬ РУССКОЙ, ГРЯЗНОЙ СВИНЬЁЙ!!!


  
У меня вдруг ослабели ноги, и я сажусь тут же, в тамбуре, прямо на пол. Я начинаю плакать. Плакать без слёз. Потому что я не умею плакать слезами. Их просто нет. Они остались и высохли там, далеко, на телах тех, кого я хоронил.  Я утыкаю лицо в колени и плачу.

   - Свинья-свинья!!!

   - Хрю - хрю!!!

   - Хрю - хрю!!!


 
 Стучат колёса. Я ненавижу этот поезд. Я ненавижу чичей. Я ненавижу себя за то, что я пьян. Я поднимаю глаза и вижу недопитую бутылку пива, которую принёс с собой в тамбур, но опьянел окончательно, и не допил. Пиво, о котором я так мечтал там, на войне. Допиваю одним глотком то, что осталось и, разбив бутылку о стену так, как учили меня в детстве блатные - РОЗОЧКОЙ! – начинаю полосовать по стене справа - налево, сверху - вниз, как учили.

   - Свинья - свинья!!!

   - Хрю - хрю!!!

   - Хрю - хрю!!!

   Так. Хорошо. Не очень сильно, чтобы не обломать острые края до поры до времени. А потом, со всего маху, в живот, с проворотом, чтобы уж наверняка... С хаканьем. Ха-а-а-к!!! На выдохе...

   - Свинья - свинья!!!

   - Хрю - хрю!!!

   - Хрю - хрю!!!

   Так что там о клоунах? Я ведь что-то хотел рассказать вам о клоунах? ВЫ СЛЫШИТЕ МЕНЯ!!! Я хотел вам рассказать... Я пытаюсь вспомнить и не могу. Все клоуны - мудаки и я мудак! Я клоун, свинья и мудак. Со всего маху я врезаю, с тем самым проворотом, горлышко от пива, которое мне снилось на войне, себе в живот. И, не чувствуя боли, задыхаясь, опускаюсь на пол. Моё отражение, пристально и долго смотрит на меня и вдруг, перешагнув через дверь, входит в тамбур и садится передо мной на корточки, опуская мне на плечи свои холодные руки. И, глядя мне в глаза, улыбается... И я засыпаю, мне становиться тепло и приятно. Отражение подхватывает меня и бережно кладёт на пол. Я прижимаю ухо к полу и слышу под собой стук колёс...

   - Вперёд - вперёд!!!

   - Домой - домой!!!

   - Давай - давай!!!

   - Вперёд - вперёд!!!

   - Давай - давай!!!

   - Домой - домой!!!

   - Давай - домой!
- Вперёд - давай!!!
- Домой – домой ...

 

   26 декабря 2001 года.





Follow rusparabellum on Twitter

В свой твиттер
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments