ekishev_yuri (ekishev_yuri) wrote,
ekishev_yuri
ekishev_yuri

Из почты НОМП - ПБ. ЛИЦО ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ. 13.

Из почты НОМП - ПБ. ЛИЦО ЧЕЧЕНСКОЙ ВОЙНЫ. 13.Аркадий Бабченко

Десять серий о войне

Горная бригада

Что такое горы, может представить только тот, кто там побывал. Горы - это полная задница. Всё, что нужно для жизни, - всё на себя. Нужна еда – и ты под завязку набиваешь вещмешок сухпаем на пять суток, выкидывая оттуда всё лишнее. Нужны боеприпасы - и цинк патронов, и пол ящика гранат ты рассовываешь по всем карманам, пихаешь их в кармашки вещмешка, в подсумки, вешаешь на ремень. При ходьбе они ужасно мешают, натирают пах, бёдра, своим весом давят на шею... Свой АГС - станковый гранатомёт, - ты взваливаешь на правое плечо, а АГС раненого Андрюхи Воложанина - на левое. Две ленты с гранатами для АГСа, вешаешь крест-накрест на грудь, как матрос Железняк в фильме про революцию, а в свободную руку, если такая останется, берёшь ещё и "улитку" - коробку для ленты. Плюс палатка, колья, топоры, пила, лопаты и тому подобные вещи, необходимые для жизни взвода. Плюс вещи, необходимые лично тебе, - автомат, бушлат, одеяло, спальный мешок, котелок, пачек тридцать сигарет, смену белья, запасные портянки и т. д., и т. п. Всего получается килограммов семьдесят. И, когда делаешь первый шаг в гору, понимаешь, что наверх ты не залезешь ни за что, даже если тебя расстреляют. Но потом делаешь второй, третий шаг и начинаешь карабкаться, ползти, лезть наверх, поскальзываться, падать, снова лезть, зубами и кишками цепляясь за кустики и веточки. Отупев, ты всё прёшь и прёшь, не думая ни о чём, - только следующий шаг, всего лишь один шаг...

Рядом ползёт противотанковый взвод. Им хуже, - мой АГС весит 18 килограммов, а их ПТУРы*, - по 42. И толстый Андрюха, прозванный за свою комплекцию и весёлый нрав «Жиропопом», плачет: "Командир, ну давай бросим хоть один ПТУР, ну давай, а?" А командир, лейтенант-срочник, тоже со слезами на глазах, упрашивает его: "Ну, Андрюха, ну, Жиропоп, ну зачем мы там нужны без ПТУРов? Ну зачем? Там наша пехота умирает". Да, там умирает наша пехота. И мы ползём. Ревём в голос, но ползём...
А потом мы меняли парней из Буйнакской горно-штурмовой бригады. Они жили в сакле пастуха, - маленькой глиняной мазанке. Нам, после шикарных квартир Грозного с кожаными диванами и зеркалами на потолках, этот сарай казался убогим. Глиняные стены, земляной пол, маленькое слепое окошко, почти не дающее света... Для них же это было первое настоящее жильё, после долгих ночёвок в крысиных норах и ямах. Семь месяцев, изо дня в день, они лазали по горам, выбивая при этом "чехов"** с вершин, ночуя там, где, упав, уже не было сил подняться, а потом снова лезли вверх. Своим внешним видом они сами стали похожи на "чехов" - бородатые, немытые, в грязных, засаленных танкистских бушлатах, озверевшие, ненавидящие всё и вся. Они смотрели зло; наш приход означал конец их маленького счастья, - надо покидать свой "дворец" и снова идти в горы. Им предстоял девятичасовой марш, а потом штурм какой-то стратегически важной сопки. Они говорили об этом с радостью, девять часов - это не срок, обычно переход занимает у них сутки или двое. И тогда мы поняли: наши мучения - цветочки по сравнению с тем, что перенесли они.
Они уходили, мы смотрели им вслед, и каждому становилось страшно. Потому что скоро нам предстояло идти за ними. Наша высота уже ждала нас.


Аргун-река

Первого марта мой взвод перекинули под Шатой. Нашей задачей было держать мост через реку Аргун. Воды у нас не было, и мы брали её из реки. Вода была сероводородная, цементного цвета и воняла тухлыми яйцами, но мы пили её, успокаивая себя тем, что сероводород полезен для почек. Река для нас, - что для бедуина источник в пустыне. В реке мы мылись, из реки пили, из неё же брали воду для приготовления пищи. Боевиков в этом районе не было, и наша жизнь шла неспешно. По утрам мы спускались к Аргун-реке, как курортники - с обнажёнными торсами и цветастыми, "трофейными" полотенцами через плечо. Мы умывались, плескались, как дети, потом рассаживались на камнях и загорали, подставляя белые животы яркому зимнему солнцу.

А потом по Аргун-реке поплыли трупы. Вверх по течению, с обрыва в реку упали две машины с уходившими боевиками, вода вымывала их из кузовов и несла вниз. Первым проплыл пленный десантник, - на фоне мутной воды его камуфлированный бушлат расцветки "белая ночь", выделялся отчётливо. Мы его выловили, за ним приехало начальство и увезло, положив в кузов грузовика.
Но всех вода не смогла унести, - в искорёженных машинах остались ещё несколько "чехов". Погода была тёплая, и их тела должны были начать разлагаться. Мы хотели их достать, но ущелье было слишком глубоким и крутым и мы прекратили попытки.
На следующее утро, проснувшись, я подошёл к бачку с водой, который приносили на кухню. Обычно бачок быстро пустел, но на этот раз он был полным. Зачерпнув кружку воды, я уже сделал первый глоток, как до меня дошло, - вода-то с мертвечиной, поэтому и бачок полный, никто не пил. Я сплюнул, поставил кружку. Тогда сидевший рядом Аркаша-снайпер посмотрел на меня, встал, взял кружку, зачерпнул воды, выпил её и протянул кружку мне:
- На, пей, чего ты...

И мы продолжали пить её, эту мёртвую серную воду, но уже не успокаивали себя отговорками, что она полезна для почек.


"Чехи"

Вернувшись с "фишки"***, Шишигин растолкал меня:
- Второй этаж, первое окно справа?
- Да. Тоже видел?
- Видел. - Он выжидающе посмотрел на меня. - Это "чехи".

"Чехов" мы засекли по зеленоватому отсвету в окне, который оставлял их "ночник". Наша и чеченская "фишки" находились в соседних домах, расположенных метрах в пятидесяти друг от друга, наша на третьем, а их - на втором этаже. Они наблюдали за нами в прибор ночного видения, мы же отслеживали их по хрусту стекла под ногами.

Ни они, ни мы не стреляли. Тактику "чехов" к тому времени мы изучили уже хорошо, - до рассвета они вели наблюдение, после чего стреляли раз или два из гранатомёта и уходили. Мы же не могли их шугануть, потому что роскошная квартира с огромной кроватью, периной и тёплыми одеялами, которую мы выбрали для ночлега вопреки всем правилам безопасности, позарившись на комфорт и наплевав на войну, была мышеловкой и не давала нам путей отхода, - в случае боя нам хватило бы одной гранаты в форточку. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как ждать - будут они стрелять или нет, и если будут, то куда - в комнату, где спят четверо, или в балкон, где на "фишке" постоянно находился один из нас. Русская рулетка, крупье в которой был чеченский снайпер, игралась четыре к одному.

Они так и не выстрелили. Шишигин, стоявший на "фишке", под утро рассказал, что слышал два коротких свиста, после чего "чехи" спустились и ушли.

Утром, когда окончательно рассвело, наше любопытство погнало нас с Шишигиным туда. В пыли, толстым слоем покрывающей квартиру, отчётливо отпечатались два следа, - армейских ботинок и кроссовок. "Армейский ботинок" - снайпер, - всё время сидел у окна и пас нашу квартиру, второй охранял его. А не выстрелили они потому, что у них отказала "муха". "Чехи" взвели её, прицелились, нажали на спуск... но "муха" не сработала. Брошенная, она так и валялась на кухне. Наш русский брак, допущенный Ваней-слесарем при сборке гранатомёта, спас наши жизни.

Кроме "мухи", на кухне стояла ещё и совершенно нормальная печка. Печки у нас не было, и мы решили прихватить трофей с собой. И, когда уже выходили из подъезда, со стороны "чехов" сработала "сигналка": они засекли двух любопытных русских дураков и хотели взять нас в этом подъезде. Мы мчались до нашего дома, как сайгаки, в два прыжка преодолев пятидесятиметровое расстояние, но печку так и не бросили. А вбежав в подъезд, ржали, как безумные, чуть ли не полчаса не могли остановиться. И на всём свете не было тогда человека ближе и понятней мне, чем Шишигин.


Яковлев

Яковлев свалил под вечер.
Он был не первым, кто ушёл. Недели за две до него, двое солдат с "восьмёрки", захватив с собой ПКМ, дёрнули домой. Их искать никто не стал бы, но пропажа пулемёта в батальоне, - дело серьёзное, и комбат сутками мотался по полям, разыскивая этих двоих. Но нашли их омоновцы - те двое сами пришли к ним на блок-пост и попросили еды.

Яковлева никто не искал. Шёл штурм Грозного, второй батальон, третий день безуспешно брал крестообразную больницу, неся большие потери, а мы топтались на первой линии домов частного сектора, не в силах продвинуться дальше. Штурм захлёбывался, и было не до Яковлева. Его занесли в списки самовольно оставивших часть, автомат списали на боевые потери и замяли это дело.
Нашли его опять же омоновцы, через два дня. Зачищая подвал одного из коттеджей, они наткнулись на изуродованное тело. Это был Яковлев.

"Чехи" вскрыли его, как консервную банку, достали кишечник и удушили ещё живого собственными кишками. На аккуратно побеленной стене, под которой он лежал, они написали его же кровью "Аллах акбар", а на ноги надели белые носки - белых тапочек у них не оказалось.


Корова

Корова эта досталась нам в наследство от Буйнакской бригады, которую мы меняли в горах.
Тощая до невозможности, она напоминала узников фашистских концлагерей и уже доходила до ручки: сутки напролёт лежала, уставясь пустыми глазами в одну точку на горизонте, даже не зализывая раненное осколком от ПТУРа плечо. В первый же вечер мы приволокли корове огромную охапку сена. Она повела ноздрями, лизнула его длинным языком, кося на нас одним глазом, ещё не веря в своё счастье. Потом захрустела сеном и жевала, не останавливаясь, два дня, позабыв про сон - десантники её не кормили. Сначала она ела всё так же лёжа, потом встала.

Дня через три, когда корова уже могла ходить, Мутный надоил с неё кружку молока. И, хотя молоко было без капли жира, невкусным и пустым, мы выпили его как божественный нектар. Пили по очереди, каждому по глотку и радовались за корову.

А на следующий день у коровы пошла носом кровь. Она умирала и мы, не глядя ей в глаза, повели её в овраг добивать. Она шла еле-еле, слабые ноги подгибались, и мы материли её за то, что она затягивает расстрел.

Одегов, тянувший корову на верёвке, подвёл её к краю оврага, развернул и, как-то торопливо, плохо прицелившись, выстрелил. Пуля пробила корове носовую перегородку, я слышал, как ломались кости - тупой удар и тихий хруст, - корова пошатнулась, посмотрела на нас, и поняв, что мы её убиваем, покорно опустила голову.

Из её носа обильно хлынула чёрная, со сгустками, кровь. Одегов, прицеливавшийся для второго выстрела, вдруг опустил автомат, развернулся и быстро пошёл вверх по склону. Тогда я догнал его, взял автомат и, вернувшись, в упор выстрелил корове между ушей. Её глаза дёрнулись вверх, провожая взглядом убившую её пулю, закатились, и она сползла по склону оврага.

Мы ещё долго стояли на краю склона и смотрели на мёртвую корову. Кровь на её носу запеклась, и мухи уже заползали ей в ноздри. Потом я дёрнул Одегова за рукав.
- Это всего лишь корова.
- Да.
- Пойдём.
- Да.


В Моздок

Дожди шли уже неделю. Серое, низкое небо постоянно было затянуто тучами, и дождь не прекращался ни на минуту, только менял интенсивность.

Мы давно уже не надевали сухих вещей, - мокрым было всё, от спальных мешков до портянок. И мы постоянно мёрзли: сорокаградусная жара, с началом дождей сменилась мерзостной слякотью, и температура упала до плюс пятнадцати.

Нашу землянку всё время заливало. Нар у нас не было, возвращаясь из караула, мы ложились в ледяную хлюпающую жижу и спали всю ночь в одной позе - на спине, стараясь, чтобы нос и рот постоянно были выше уровня воды.

Утром мы вылезали из землянки, как из недр затопленной подводной лодки и, уже не прячась от дождя, шлёпали прямо по лужам, хронически мокрыми сапогами, на которые сразу налипало по полпуда глины.

Мы стали опускаться. Неделю не мытые руки растрескались и постоянно кровоточили, превратившись от холода в сплошную экзему. Мы перестали умываться, чистить зубы, бриться. Мы уже неделю не грелись у костра, - сырой тростник не горел, а дров в степи достать было негде. И мы стали звереть. Холод, сырость, грязь вытравили из нас все чувства, кроме ненависти и мы ненавидели всё на свете, включая самих себя. Ссоры между нами вспыхивали из-за любого пустяка и мгновенно достигали высшей точки накала.
И когда я уже почти окончательно превратился в животное, меня вдруг вызвал ротный:
- Собирайся. К тебе мать приехала. Завтра с колонной поедешь в Моздок.

Эти слова сразу отделили меня от остальных. Они оставались здесь, в дожде, а мои мучения кончились, я уезжал к матери, в тёплое, сухое, чистое. И меня уже больше ничто не волновало из жизни моего взвода - из их жизни. Единственное, о чём я думал, была услышанная от кого-то фраза, что, после короткого перемирия, колонны опять начали обстреливать. И стоя свою последнюю ночь в карауле, и глотая утром безвкусный молочный суп, и обещая Андрюхе, что я вернусь, я думал только об этом, - что колонны опять начали обстреливать.


1-й микрорайон

Перед рассветом, часов около шести, "чехи", как обычно, обстреляли позиции из гранатомётов. Мы стояли в частном секторе, перед нами, в девятиэтажках первого микрорайона, - гантамировцы. Все пряники достаются им: у них четверо раненых, один - тяжело.
Они прибегают к нам, молотят в ворота:
- Эй, русские, вставайте! Эй, русские! Дайте машину, у нас раненые!

Раненые лежат на носилках, прямо на снегу, по горло укрытые одеялами. Им больно. Бескровные лица, сжатые челюсти, задранные вверх подбородки. И никто не стонет. От этого молчания не по себе, мы легонько трясём их за плечи: "Жив?" Откроет глаза, поведёт налитыми болью зрачками... Жив.

Мы грузим их на БТР, одного, самого тяжёлого, внутрь, остальных на броню. Я стою внизу, помогаю подавать носилки. Замкомбат вкалывает им свой промедол. Двое гантамировцев вскакивают на машину: "Быстрей, быстрей! Знаешь, где госпиталь в Ханкале? Я покажу!" - и бэтэр, виляя между воронками, уходит в ночь по разбитой, пустынной улице. От этой экстренности, оттого, что бэтэр уходит один, без сопровождения, на большой скорости, не боясь растрясти раненых, мне думается, что тяжёлого не довезут, умрёт по дороге.

...Когда начинает светать, мы занимаем девятиэтажки. Занимаем спокойно, без боя, - они пусты. Девятиэтажки стоят коробкой, образуя замкнутый, защищённый двор. Только в одном месте он простреливается снайперами, - пуля пролетает у меня перед носом и выбивает крошки в бетонной стене. А в остальном двор полностью защищён, можно ходить не прячась, в полный рост. Мы радуемся этому, радуемся роскошным квартирам с красной мебелью, мягким диванам и зеркалам на потолках, радуемся, что так легко заняли дома. Пехота тут же рассыпается по квартирам, подыскивая наиболее подходящие для ночёвки.

А через полчаса нас накрывают САУшки****. Мы с ротным стоим на улице, когда соседний дом, справа от нас, вздрагивает, ломается пополам, на девятом этаже вырастает громадный клуб разрыва, балконы, балки, перекрытия медленно взлетают, парят в воздухе, переворачиваясь и тяжело, с толчком в ноги, тыкаются в землю. Следом за блоками, по двору россыпью сыплется более лёгкая мелочёвка, осколки.

Мы не понимаем, в чём дело, лишь инстинктивно приседаем, переползаем за насквозь распотрошённый осколками, ржавый гараж, крутим головами.

Потом до нас доходит: свои! Это же наши САУшки! Ротный суматошно хватает наушники от висящей у меня на спине рации, начинает вызывать комбата. Я переползаю к стоящей на открытой земле запасной рации, ротный волочется за мной на наушниках, мы, по очереди, он, - у меня над ухом, я, - раком у него между ног, орём в трубки, чтобы прекратили огонь, путаемся в проводах, в наушниках, забываем об осколках, в голове одно, - скорей доложить, что здесь свои, скорей прекратить огонь, скорей, лишь бы не побило людей!

Из подъезда высыпает пехота, ошарашенно останавливается под козырьком, не знает, куда бежать. Ротный отвлекается от матерщины, орёт им:
- Без паники! Главное, - без паники, мужики! Главное, - не бздеть!

Последним из темноты подъезда появляется Гильман, спокойный, как слон:
- А никто и не паникует, командир. Надо уводить людей!

Ротный приказывает всем бежать обратно в частный сектор, подталкивает меня в плечо. Я делаю с десяток шагов, оборачиваюсь: ротный стоит на месте. Возвращаюсь к нему: я связист, мне надо быть рядом с ним.

Огромные стопятидесятидвухмиллиметровые снаряды в два пуда весом, рвут воздух над головами, разрываются в верхних этажах. Взрыв - и полподъезда нет, только ржавые арматурные кишки торчат из покорёженных стен. Один снаряд пролетает навесом посреди двора, изнутри ударяет в дом слева, рвётся. Мы падаем на землю, опять ползём за гараж. Несколько квартир в доме загораются, становится жарко, от едкого дыма трудно дышать, першит в горле...

Потом обстрел стихает. Напоследок, наши дома обрабатывают вертушки, но ощущения уже не те, калибр слабоват, - НУРСы***** не пробивают дома насквозь, рвутся снаружи двора. Наконец, отстрелявшись, они улетают. Всё заканчивается.

Пехота возвращается. На удивление, у нас ни одной потери, - даже никого не ранило. Целы и БТРы, стоящие под самыми домами, со стороны частного сектора. У них там рвалось больше всего, но машины лишь засыпало мусором.

Все пряники опять достаются гантамировцам. У них двое тяжелораненых. Тот самый, пролетевший посреди двора снаряд, разорвался прямо у них в штабе, где находились двое. Одному разворотило ногу и бок, другому оторвало обе ноги.

Мы опять бегом тащим их на носилках к бэтэрам, грузим в машины. Они опять молчат, только один раз безногий открывает глаза, говорит тихо: "Ногу возьмите". Сигай берёт его ногу, идёт рядом с носилками. Они так и несут его впятером, по частям: четверо - туловище, Сигай - ногу. Когда раненого грузят в бэтэр, Сигай кладёт ногу рядом с ним.

Второй раненый умирает.

Когда парни возвращаются, Сигай подходит ко мне, "стреляет" сигарету. Закуриваем. Я смотрю на его руки, как он, большим пальцем, приминает табак в "Приме", а потом зажимает сигарету губами, затягиваясь. Мне кажется, что к рукам, губам, сигарете, прилипли кусочки человеческого мяса. Но это подсознательно - руки чистые, даже крови нет.

Потом Сигай говорит:
- Странно... Я когда ехал на войну, боялся вот этого, - оторванных ног, человеческого мяса... Думал, страшно будет... А это, оказывается, не страшно ни фига.


Шарик

Он пришёл к нам, когда харча оставалось на два дня. Красивая, умная морда, пушистая шерсть, хвост кольцом. Глаза потрясающие, - один оранжевый, другой зелёный. Сытый, но не так, как были сыты псы в Грозном, питающиеся мертвечиной в развалинах, они становились безумными. Этот был добродушен.

Мы его предупреждали. Мы говорили с ним, как с человеком и он всё понимал. Там, на войне, вообще, все очень понятливые - человек, собака, дерево, камень, река. Кажется, что у всех есть душа. Когда ковыряешь сапёрной лопаткой каменную глину, с ней разговариваешь, как с родной: "Ну давай, миленькая, ещё один штык, ещё чуть-чуть..." И она поддаётся твоим уговорам, отдаёт тебе ещё часть, пряча твоё тело в себе. Они все, всё понимают, они знают, какова их судьба и что будет с ними дальше. И они вправе делать свой выбор сами - где расти, куда течь, как умирать.

Мы его не уговаривали - достаточно одного слова, и так всё ясно. Мы его предупредили. Он понял и ушёл. Но потом вернулся. Он хотел быть с нами. Он сам сделал свой выбор. И никто его не гнал.

Жратва у нас закончилась на пятый день. Ещё сутки нам удалось продержаться на коровьем боку, полученном в качестве гуманитарки от стоящего неподалеку пятнадцатого полка. Потом не осталось ничего.

- Я его освежую, если кто-нибудь убьёт, - сказал Андрюха, наш повар, поглаживая Шарика за ухом. - я его не буду убивать, я люблю собак. И вообще животных.

Никто не захотел. Мы ломались ещё полдня. Всё это время Шарик сидел у наших ног, слушая разговоры - кому его убивать.
В конце концов Андрюха решился. Он отвёл Шарика к реке и выстрелил ему за ухо. Убил сразу, с первого выстрела, даже визга не было. Освежёванную тушку он повесил на сук.
Шарик был упитан, на боках лоснился жир.

- Жир надо срезать, - сказал Андрюха, - он у собак горчит.

Я срезал жир, порубил тёплое мясо. Проварив, для начала, два часа в котле, мы потушили мясо с кетчупом, - его у нас оставалось ещё немного, из сухпайков. Мясо получилось очень вкусным.

На следующее утро нам завезли сечку.

г. Москва

*  противотанковые управляемые ракеты.
**  чеченских боевиков.
***  наблюдательный пост.
****  самоходные артиллерийские установки.
*****  неуправляемые ракетные снаряды.




Follow rusparabellum on Twitter

В свой твиттер
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments